На основе этнографических материалов, собранных в ненецких тундрах в течение XX века, а также архивных источников XIX столетия, можно реконструировать сложную систему традиционных верований ненцев, сохранявшую свою актуальность вплоть до начала XX столетия. Мировоззрение ненцев коренилось в глубокой древности, возможно, в том отдаленном времени, когда их предки обитали за тысячи километров от мест своего настоящего жительства — в южносибирских степях, в предгорьях Алтая и на отрогах Саян. Как отмечал Георги в 1799 году в фундаментальном труде «Описание всех обитающих в Российском государстве народов» на странице 98, «шаманский закон принадлежит к числу самых древнейших вер. Он всех старее на востоке и почитается корнем ламайского, браминского». Свои языческие и шаманские обряды ненцы передавали из поколения в поколение, и даже после обращения в христианство многие практики сохранялись в форме «двоеверия».
Анимистическая картина мира и пантеон духов
Основу традиционных представлений ненцев составляла анимистическая картина мира, где вся природа была одушевлена. Ненцы не знали единобожия, и в их языке отсутствовало слово «бог», хотя христианские миссионеры, начиная с 1820-х годов активно приобщавшие ненцев к православию, приписывали им веру в верховное божество «Нум» (что в переводе с ненецкого означает просто «небо»). В действительности ненцы верили в сверхъестественную силу — «илебцырэт» (жизнедатель), который создал землю, воду, воздух, звезды, солнце, луну, животных, птиц, рыб и человека, управлял вселенной, менял зиму на лето, посылал тепло и холод, ветер, бурю, метель, гром и молнию. Однако, совершив акт творения, бог-жизнедатель полностью отключился от земных дел, и поэтому ненцы никогда не делали его изображений из дерева и камня и почти не приносили ему жертв.
Реальная религиозная практика была сосредоточена на взаимодействии с многочисленными духами-тадибцеями, которые делились на три категории: белые (обитавшие высоко в поднебесье), зеленые и черные (жившие на земле среди людей). Духи владели всеми окрестными урочищами, сопками, водоемами, отдельными деревьями и камнями необычной формы. Считалось, что благополучие и здоровье человека полностью находятся в руках духов: они насылали болезни на людей и оленей, оберегали или разрушали семейный очаг, влияли на исход свадеб и родов, могли «закружить» охотника в тундре. Особое отношение было к небесным светилам: шаман-заклинатель обращался к ним со словами «Солнце-мать, луна-отец, братцы-звезды и облака, сжальтесь над его недугом, пусть выздоровеет больной». Землю же умоляли следующими словами: «Бабушка-земля, отпусти от себя больного».
Существовал и хозяин ночи — «Пий ерв», считавшийся блюстителем ночной тишины. В вечернее время кричать никому не разрешалось, с наступлением темноты даже детям нельзя было находиться на улице, иначе хозяин ночи мог послать на крик смерть и приказать ей увести кого-либо из членов семьи. Зафиксировано предание о том, как в темную пору три невестки сидели в чуме у костра с откинутым пологом, спорили и ругались, и вдруг внутрь вошел человек и попросился ночевать — это оказался принявший человеческий образ людоед, посланный хозяином ночи чтобы наказать женщин, нарушивших тишину и покой ночного времени.
Система жертвоприношений
Жертвоприношения составляли центральный элемент культа, причем все духи, независимо от их природы, «одинаково любили угощения и подарки». Антропоморфным деревянным идолам — «сядям» чаще всего приносили в жертву оленя или собаку, а их кровью мазали рот и губы идола. Злым духам и их главному хозяину Ноа, живущему глубоко под землей под слоем вечной мерзлоты, в случае тяжелой болезни приносили в жертву собак. Обряд совершался специально приглашенным шаманом возле чума, где до этого происходило шаманское камлание, у головы больного. Шаман ставил собаку головой на запад и сдавливал ей шею петлей со словами: «Сатана-старик, возьми, это твое, унеси голову, облегчи болезнь» — ненцы верили, что голова собаки отдается вместо головы больного. В отношении принесения в жертву жеребцов информаторы не могли припомнить случаев.
В Канинской тундре был зафиксирован обычай отделять грудинку от туши и подносить к лицу идолов, «насыщая их паром теплого мяса». На жертвенные места приносили кости морских животных. На всех жертвенных местах археологически фиксируются оленьи черепа и кости, лоскуты от шкур, цепочки медные от мужских ремней-поясов, медная посуда, медвежьи головы, кости морских зверей — особенно моржа (тивтея), считавшегося самым сильным и священным зверем моря, в отличие от нерпы, не пользовавшейся уважением и считавшейся несчастливым зверем, о котором предпочитали не говорить вслух. В некоторых районах, например, в Варандее, священные места предварительно окуривали: в специальном металлическом ковше, хранившемся на жертвенном месте, разжигали костер, бросали на горящие угли олений жир, бобровый волос и даже ладан (что свидетельствует о влиянии христианства), а затем выделяемым дымом с резким запахом окуривали всю территорию чтобы изгнать злых духов, «якобы тайно проникавших сюда, и очистить святое место от всякой потани и нечисти». Только после этого очистительного обряда начинался праздник жертвоприношения.
Исторические источники свидетельствуют о случаях человеческих жертвоприношений в древнее время. Церковные ведомости №21 за 1892 год сообщали, что зимой 1878/79 года один новоземельский самоед, желая избежать смерти от цинги, принес в жертву 16-летнюю девушку-сиротку, вымазав ее кровью идола-божка. В Тиманской тундре шаман (тадибя) Паркуй во время исполнения шаманского обряда потребовал от Апицына Елисея Степановича принести в жертву сатане его дочь. Эти сведения подтвердила сама Апицына Екатерина (по мужу Латышева).
Интересная деталь жертвенного ритуала: в момент жертвоприношения присутствующие следили за поведением своих оленей — упряжки стояли у подножия сопки. Когда торжество заканчивалось, каждый мужчина возвращался к своей упряжке и внимательно осматривал ее. Если упряжка оказывалась повернутой против движения солнца, ее следовало развернуть в обратном направлении на то же количество витков. Только после этого обряда отъезжали от сопки, совершали традиционный круг, а затем направлялись к стоянке женщин, вместе с которыми возвращались в чум. Женщинам разрешалось быть на жертвенном месте лишь при условии, что они положат в пимы (обувь) какой-нибудь медный предмет — бляху, кольцо, копейку и т.д.
Идолы и священные места
Общеплеменные святилища: острова Вайгач и Козьмин перелесок
Ненецкие идолы-хэхэ и сядзи, изготовленные человеком или представлявшие собой освященные камни и деревья, делились на три основные группы. К первой группе относились идолы общеплеменного культа, на поклонение которым ездили из разных мест европейской тундры и даже из-за Урала. Они располагались в местах массовых скоплений людей — на пушном, морском или рыбном промысле, а также на путях кочевых маршрутов с севера на юг и обратно. Все хэхэ ставились лицом на восток. Шаманы (тадибя) подбирали эти жертвенные места с таким расчетом, чтобы желающий помолиться и испросить благорасположения духов-тадибцеев должен был преодолевать на пути всяческие препятствия, страшиться и трепетать, что располагало богатых ненцев приносить обильные жертвы.
Главными общественными жертвенными местами были остров Вайгач, который ненцы называли «святой землей кумиров», и Козьмин перелесок в Канинской тундре. Архимандрит Вениамин — глава разъездной духовной миссии 1820-х годов, насаждавшей православие среди ненцев архангельской тундры и лично участвовавший в уничтожении этого святилища (оно было разрушено и сожжено по его прямому приказу), оставил подробное описание вайгачского комплекса. Согласно его записям, опубликованным в Архангельских губернских ведомостях №11 за 1849 год, на южной оконечности Вайгача находилось множество языческих идолов, среди которых главенствующее положение занимал Вэсако («старик») — деревянный, трехгранный, тонкий, очень ветхий, вышиной в два аршина (около 1,4 м). Верхняя часть его имела семь лиц, все они были вырезаны на двух лицевых отлогих гранках, одно над другим. Он был воткнут в землю, посредине «лица» вырезан рот и округлен нос, по сторонам на гранях намечены впалые щеки, над носом проведены две черты — глаза. Этому идолу кроме особого местоположения придавали важность помещенные полукружнем в несколько рядов 420 более мелких идолов (от 1 до 1,5 аршина высотой). Почетная «свита» из 420 малых идолов размещалась с южной стороны, а с севера находилась груда оленьих рогов, до 30 черепов белых медведей; на оленьих рогах подвешены разнообразные подношения: топоры, несколько ушей от медных котлов, пуговицы, железные гвозди, разноцветные суконные лоскутки. Чуть поодаль стояли каменные идолы счетом до 20, которые, как и деревянные, имели прямое подчиненное отношение к Вэсако. На оконечности мыса расположена длинная и высокая пещера (коньён), и вой ветра в ней усугублял суеверный страх ненцев, почитался за действие чудесного идола.
В северной части Вайгача на мысе со стороны Карских Ворот стоял идол Хадако («бабушка»), олицетворявшая лицо земли — ей приносили в жертву оленей и вверяли на сохранение свои промыслы. По преданию, у Вэсако и Хадако будто бы имелось четыре сына, которые с возрастом разошлись по ненецким тундрам: Нюхех — сын-идол на небольшом утесе на Вайгаче; Мжесей-идол на окончании Уральского хребта; Яв-Мал — на западном берегу Обской губы, у моря; и идол в Козьмином перелеске в Канинской тундре. Архимандрит Вениамин лично участвовал в разрушении всех идолов на Вайгаче: «Идол Вэсако со всеми прочими истуканами и с многочисленными привесками сожжены, и на самом том месте крест христианский».
Вайгач был общим жертвенным местом, куда ненцы ездили летом, приходя на летние пастбища с оленями. Переправа через Югорский пролив (в самом узком месте — не менее 3 км) была опасной: летом переправлялись на маленьких лодках, которые тянули жертвенные олени, либо вплавь на нартах, запряженных 7-8 быками вместо обычных пяти, с креплением нарт двумя половыми досками для устойчивости. Зимой переезжали по льду — олень, провалившийся в чистую воду, мог свободно выбрасываться на льдину «с быстротой и легкостью птицы». Начало и завершение переправы сопровождалось жертвоприношениями Вэсако или Хадако — всего полагалось три жертвы. На священной земле нельзя было даже ветку сорвать — за нарушение законов тундры Вэсако обязательно наказывал.
Козьмин перелесок (первоначально Харв Под — «лиственничная чаща, дорога в ней») находился близ деревни Семжа в Канинской тундре. Он простирался на 10 верст в длину и полверсты в ширину, состоял из мелкого ельника и березника, где находилось 100 деревянных идолов разной величины, включая 20 больших с округленными головами, похожими на человеческие. Деревья были украшены цветными сукнами и подвесками. Согласно легенде, несколько русских рыбаков (ватага) во главе с Козьмой ехали на озера через это жертвенное место, насмехались над идолами, но лошади отказались идти и стояли до тех пор, пока рыбаки не дали обета уважать святыню. Козьма первым повесил на березу свой цветной кушак в знак примирения — с тех пор место называли Козьмин перелесок. Многие ненцы, проезжая мимо, срубали небольшую елку и возили ее в священных санках вместе с домашними идолами до конца жизни.
Родовые и домашние святилища ненцев
Вторая группа идолов была частной, принадлежавшей конкретным ненецким семействам или родам. Только в одной Варандейской тундре, судя по рассказам, еще в начале XX века существовали следующие родовые святилища: «Савды седа» (остроконечная сопка вблизи поселка Черная), «Лабахэй-то» («озеро с обрывистым берегом»), «Хакцярка» («сопка, похожая на уши человека»), «Хуртвой седа» («крутая сопка» у Паханаейской губы) и «Сивигэвак» («семиголовая сопка» около поселка Варандей). Здесь стояли антропоморфные идолы-«сядэны», оказывавшие постоянную поддержку и помощь, способствовавшие удаче на промысле.
Третью группу составляли домашние идолы — меньшие по размеру деревянные фигуры, которые наряжались в малицы, обряжались сукном из семи одежд. Перед принятием пищи хозяева мазали им губы кровью или оленьим жиром. Хранились домашние хэхи в специально сделанных нартах на семи-девяти копыльях (сведения о 9 копыльях приводятся со слов старика-ненца из Варандейской тундры, хотя вообще у ненцев священным считалось число семь). Эти нарты назывались «хэхэ хан» — священные нарты, которые на становище всегда располагались против передней части чума. На полозьях святых нарт вырезалось семь рубежков, а головки у полозьев делались спереди и сзади — эти нарты никогда нельзя было поворачивать. Нарты хэхэ хан покрывались особыми шкурами, снятыми с жертвенных оленей целиком вместе с камусами и копытами. На обоих концах нарт находилось по одному идолу, каждый в одежде — один в мужской, другой в женской. За этими семейными идолами ухаживали только мужчины. Священные нарты на стоянках ставились на специальные березовые подкладки, из которых потом можно было изготовить «ядабль» — посох счастливой охоты, способный, по преданиям, остановить раненого медведя: стоило охотнику положить посох перед медведем, как зверь уходил прочь.
В священных нартах кроме идолов хранились по обегу песцовые, лисьи, россомашьи шкуры. Для запряжки выделялись четыре особых быка («хэхэн ты») светлой масти, которых нельзя было запрягать в другие нарты и убивать для еды — только приносить в жертву. Их выбирали крупных и крепких из юрка, запрягали мужчины, соблюдая осторожность — переступать или перепрыгивать через нарты считалось грехом. Женщинам запрещалось подходить к хэхэ хан. Животных очищали окуриванием чадом внутреннего жира жертвенного оленя и бобрового волоса.
Отношение к идолам различалось: осквернение общих или домашних идолов считалось великим грехом, грозившим бедствиями, а идолы-покровители охоты подвергались вольному обращению — в случае неудачи на промысле их рубили, бросали на землю, сжигали или хлестали лозой.
Особую группу составляли чумовые куклы «мядне», изготовленные в память прадедов и прабабок. Они также одевались в суконные нарядные одежды, им мазали губы кровью и оленьим салом, но ухаживала за ними хозяйка, а не хозяин. Хранилась мядне в «синякуе», на ней было столько нарядных одежд, сколько детей у хозяйки. Кукла шилась семь дней, посторонним не показывалась. После обращения в христианство некоторые двояковерующие хозяйки стали помещать рядом с мядне иконы. При перекочевке сначала выносили иконы, затем мядне, которую всегда возили в нартах хозяйки дома. Мядне имелись только у семейных ненцев.
Шаманский обряд (самбдава)
Шаманский обряд — самбдава — проводился в местах расположения идолов или в чуме, в любое время года, по личной инициативе верующих при участии шамана (тадибя). Реквизит шамана был прост: барабан (пензер) и колотушка (пентабць). Пензер имел форму эллипса, его деревянный каркас изготовлялся из двух скрещенных перекладин, поддерживающих деревянный или сыромятный обруч окружности. На концах перекладин каркаса вырезывались семь человекоподобных идолов, оказывающих помощь шаману. Деревянные детали пензера срубались в жертвенном месте. Каркас с лицевой стороны и с боков обтягивался роздугой (выделанной кожей) из оленьей кожи теленка-хоры, убитого лично тадибя, либо жертвенного оленя хоры. Пензер считался святейшим предметом, изготовлялся лично шаманом, причем в чум не допускали женщин как нечистых существ.
Колотушку делали из дерева, срубленного на святилище, обтягивали кожей со лба жертвенного оленя, на рукоятке вырезали человекоподобные лица духов-тадибцеев. За отсутствием колотушки пользовались лапками зверей, особенно зайца. Верхняя одежда тадибя состояла из специального роздужного костюма длиной чуть пониже колена, без панды (оторочки), с рукавами, украшенного множеством кистей из замши (крашеной и некрашеной) и побрякушек: колокольчиков, шариков, поясных блях, пуговиц, копытцев от телят. Шапка считалась самой важной деталью — за ее потерю шаман должен был отвечать головой перед духами. Шапка изготовлялась из разноцветного сукна с обязательной белой подшитой полосой, украшенной побрякушками, медвежьими когтями, имела наглазник, скрывавший лицо шамана. Шаман заплетал волосы в косу с треугольным накосником. Шаманки шапок не носили, а распускали волосы, полностью закрывавшие лицо и заменявшие наглазник.
Обряд начинался с приглашения шамана на закате солнца. Шаман громко ударял колотушкой в бубен, извещая стойбище о предстоящей самбдаве. На следующий день гости собирались в чум: мужчины садились на правую сторону на шкурах и латах, сложив ноги калачиком, женщины — на левую сторону, поджав под себя одну ногу. Все были в верхней одежде: мужчины в малицах, женщины в паницах. Русские гости располагались в таком же порядке. Шаман входил в полном облачении, устанавливалась тишина, он сидел, наклонив голову к земле, затем пронзительным взглядом давал команду — присутствующие наклоняли головы, почти падая ниц. Затем шаман вставал, брал пензер и колотушку, оставался неподвижным несколько секунд, потом мгновенно падал лицом к земле, громко крича и призывая духов.
Затем следовала сложная многочасовая процедура: шаман вставал на колени, делал земной поклон невидимым тадибцеям, снова брал бубен и начинал бить в него — сначала тихо и редко, затем все усиливающимися и учащающимися ударами. Присутствующие сначала тихо, потом все громче кричали в такт, а когда пензер начинал грохотать в полную силу, крики сливались в сплошной вопль «ой-ой-ой». Это был кульминационный момент для убеждения духов явиться. Если духи не являлись, ритуал повторялся. Во второй части шаман властно требовал духов явиться, называя их панибратски «ня» (товарищи). В третьей части, при отказе духов, шаман «нервничал» — метался из стороны в сторону, бил себя в грудь, махал руками, топал ногами, грозил кулаком в небо, падал на землю, скрежетал зубами. Кульминацией могло быть «прокалывание» тела ножом: шаман доставал из-за пазухи нож и резким ударом колол свое тело — если появлялись следы крови на костюме, но кровотечения не было, это считалось хорошим предсказанием; появление болезненной раны сулило несчастье. В крайних случаях камлание переходило на улицу, где шамана привязывали ремнем к оленям, бегущим в разные стороны — если он оставался невредим (ремень развязывался), это считалось чудом. Один шаман в Большеземельской тундре усовершенствовал службу, подвесив к священным шестам чума (сымам) колокольчик с веревкой, закрепленной к подколенным подвязкам его обуви.
После обряда шаман мог «лечить» больных: при открытой ране припадал к ней ртом и высасывал содержимое, при отсутствии раны — делал надрез и «извлекал» шевелящегося червя, показывая присутствующим. Русский путешественник Максимов в книге «Год на Севере» (Спб., 1890, с. 200) описал свои впечатления от шаманского обряда, который длился верных четыре часа: шаман кричал и бился, «вертясь на одной ноге с пеньевом над головой», пока не падал в изнеможении, покрытый потом, с судорогами, подергивавшими его тело.
Жертвоприношения и социальная роль шаманов в ненецком обществе
После самбдавы совершалось обязательное жертвоприношение. Предназначенного к жертве оленя ставили головой на восток, надевали на шею удавную петлю. Шаман брал оленя за левую ногу и тянул на себя, обращаясь к идолу: «Мы принесли тебе оленя, уведи его, это твой». Два человека, стоявшие по бокам, начинали тянуть ремень в разные стороны, затягивая петлю, третий человек брал заднюю правую ногу и тянул на себя, а четвертый стоял наготове с ножом, чтобы перед наступлением смерти успеть заколоть оленя под левую лопатку в сердце. Вытекающей кровью мазали губы всех идолов по указанию шамана. Мясо жертвенного оленя съедали здесь же в сыром виде, а голову и кости развешивали на возвышенном месте на кольях лицом на восток. В глубокой тишине все присутствующие обращали взоры на восток и несколько раз преклоняли головы, касаясь лбом земли.
На жертвенных праздниках женщины, как нечистые существа, не участвовали непосредственно, но выезжали из чума и останавливались неподалеку с восточной стороны, где самостоятельно проводили день, готовя дрова, котлы, разжигая костры и наблюдая за мужчинами издали. Мужчины перед концом праздника приносили в жертву отдельного оленя для женщин — от убитого животного отделяли все кости и голову (оставляли на жертвенном месте), а чистое мясо привозили женщинам, которые могли есть его сырым и вареным. Затем все вместе возвращались в чум. Исключение составляли женщины-шаманки, которые принимали активное участие в празднике.
Шаманское звание было наследственным, передавалось по мужской линии, а при отсутствии мужчин в роду — женщине. Шаманка занимала высокое общественное положение, пользовалась большим авторитетом, чем шаман-мужчина, и считалось, что она «ближе к духам» и потому «сильнее». Шаманскому ремеслу учили с малых лет под руководством опытного тадибя, но успех зависел не только от одаренности, но и от «благорасположения духов». Старый шаман обращался к духам, спрашивая, может ли молодой кандидат занять должность. На совете старейших шаманов производили посвящение в сан с последними наставлениями.
Шаманы делились на две группы: «добрые», высказывавшие пожелания добра и занимавшиеся «лечением» (хотя, как отмечает информатор, «за этим лечением стоял обман»), и «злые, коварные», которые запугивали людей, держали в страхе, якобы могли наколдовать болезни на человека и оленей, отнять счастье в промыслах и имели «связь только с сатаной». Между шаманами происходила борьба, а население, естественно, предпочитало добрых.
Плата шаману была условной: при положительном результате он получал оленей, деньги, вещи, продукты, мясо, шкуры; при продолжении болезни или смерти пациента — возвращал плату, хотя «способов отказать в возврате условной платы у шаманов было достаточно».
Описанная система верований и ритуалов демонстрирует необычайную сложность и глубину мировоззрения ненцев, где каждый элемент природы и быта имел сакральное значение, а строго регламентированные обряды обеспечивали гармонию между человеком и духовным миром, позволяя выживать в суровых условиях Заполярья на протяжении многих столетий.
